?

Log in

No account? Create an account

На картину Михаила Гробмана “Сучье болото. Текстильщики. Печатники”


Ветер в открытую форточку. По мастерской разлетелись листы.

Черные рыбы плывут по холстам, открывая беззубые рты.


Время плывет, и грохочет трамвай сквозь болото.

В царстве отбросов гниют деревянные срубы.

Выросли здесь альбуминный и клееварный заводы

Дым выдыхают их яркие красные трубы.


Зреют картофель и лук в парниках и теплицах

На плодородных, когда-то болотистых почвах

Сточные воды стекают в огромные черные почки

И уплывают из памяти даты и лица


А у бояр в суде яз Борис Иванович Сукин - царский печатник.

Он с татарами ездил в Свияжск, но не сносил головы.

Сучье болото. Текстильщики. Черные почки Москвы.


Ночью читают и пишут стихи в темном барачном поселке,

Тихо кружат в хороводе снежинки и  елки.

И от зимы и судьбы не спасают ни водка, ни ватник


Черные рыбы плывут по холстам, открывая беззубые рты.

Холин выходит из комнаты. Яковлев рисует цветы.

массолит

Баллада о призывниках, А.Н. Житинский

Был вечер на Мтацминде, что когда-то
Нико Бараташвили описал.
Вдали горело лезвие заката,
И к городу Тбилиси воровато
Туман неторопливый подползал.
А наверху, в открытом ресторане,
У всей столицы древней на виду
Плясали палочки на барабане,
Дрожали в такт бокалы с «Гурджаани»
И пахло яблоками, как в саду.
Семь витязей (почти по Руставели,
Вот, разве что, без шлемов и без лат)
Вокруг меня торжественно сидели
И говорили тосты, как умели,
Пока их ждал внизу военкомат.
Был первый тост слегка официален:

«За будущую воинскую честь!»
На фоне исторических развалин
Он прозвучал, но был шашлык навален
В тарелки, и мужчины стали есть.
И мой сосед по имени Нугзари
(На вид неполных восемнадцать лет),
Когда отцов и прадедов назвали,
Потребовал, чтоб витязи привстали,
Старинный соблюдая этикет.
А дальше все смешалось, как в сраженье:
Бокалы, рюмки, вилки и ножи...
И было тостов вечное движенье,
В которых находили отраженье
Различные достоинства души.
И месяц, показавшись на две трети,
Как рог с вином, маячил в облаках.
А речи были обо всем на свете...
Подумал я: «Нас защищают дети
С тяжелыми винтовками в руках».
Поднял бокал Тенгиз Джавахишвили
И, на Тбилиси глядя сверху вниз:
– За Родину, – сказал он, – мы не пили!
– За Грузию! – как эхо повторили
За ним Ираклий и другой Тенгиз.
А Грузия за черными холмами
Лежала, распластавшись перед нами,
В туманах над цветущими садами
И в звездах, словно завязи, тугих.
А там, вдали, Россия, словно небо,
Где ни один из витязей тех не был,
Звала меня, и я подумал: «Мне бы
Сказать о ней...»

Но нету слов таких.

1970
Из головы как будто проступают
Надбровья, челюсти Батыя и Мамая.
Уши приплюснуты, глаза косые,
Все тело стало как Единая Россия.
Гнилые зубы и отекшие лодыжки,
Живешь, как все живут, верстаешь книжки
И еженощно маешься, не спишь -
Это всего лишь спазмы гладких мышц.

Горят торфяники, свистят ветра, шумят дубравы.
В своих колонках колумнисты вечно правы.
Не водки, нефти бы сырой глоток,
С овчинку небо - белый носовой платок.

Они спускались в угольные шахты,
На картах метили рельефы и ландшафты,
Все бугорки Чечни и Дагестана,
Все родинки и папилломы великана.
И наше будущее предсказали нам,
Но предсказания сгорели при пожаре,
Лишь нефть течет по розовым соскам.
Дрожит земля: пустыни, Заполярье.

Мне снится дуб зеленый, ветер, жизнь с тобой,
Мелькает вдруг край неба голубой.
Мелькает вдруг край юбки голубой.

Но здесь я не могу сказать словами.
Здесь Кировлес шумит над головой.
Над головами.

пустыня

Пустыня

...вцепились в горло, повалили, отобрали...

Все губы в трещинах, как ссохшаяся глина.
Они подходят, и у каждого -- мои глаза.
Один шипит про похороны сына,
Второй кряхтит, что нет пути назад.
А третий уговаривает сладко,
Что я правдивей всех и всех правей.
Четвертый - что исчезну без остатка
И не увижу собственных детей.
Что я переживу тебя, уверен пятый,
Шестой клянется, что наоборот,
Седьмой рассказывает, в чем я виновата,
Восьмой беззвучно разевает рот.

Кого люблю? Чего боюсь? Зачем все это?
В кровати, как под звездами в пустыне,
Я вглядывалась в них до самого рассвета --
Нет, не мои это глаза, а синие, пустые.

Я ничего не знаю, только знаю,
Что все это сейчас остановлю.
Жизнь вечная, смешная, золотая,
Жизнь вечная, и я тебя люблю.
Она опять за шиворот берет,
Берет и тащит, крутит и сминает.
Никто сегодня в мире не умрет.
Бывают дни, когда не умирают.

...кряхтели, скрежетали, били, гнули,
шипели, бесновались, угрожали.
но утром челюсти и кулаки разжали,
и, перед тем как сгинули, вернули.

5 ноября, Иерусалим

Полдень

2. Полдень


Море лижет бочину южного Тель-Авива,
Грохотом мусоровозок в окна врывается день.
Между паркетных досок чешуекрылый, счастливый,
Спит, просыпается и отползает в тень.

День понемногу льется, словно густая тхина,
Очередной из сотни летних удушливых дней.
Сотни фасеточных глаз, панцири из хитина,
Мелкое Божье воинство всех многочисленней.

Рынок около дома. На прилавках - оливы, сливы.
С голову новорожденного гранаты, инжир.
К морю вышагивает темный, стройный смазливый,
Каплет с решеток в Яффо горячий бараний жир.

Где-то на юге, как опухоль, сектор Газа,
Море ко всем равнодушно, солнце стоит в зените.
Вечное столкновение карего и голубого глаза
Ведет к полной победе карего, извините.

Лавки точат изнутри, на лавках сидят горожане.
Много пиздят, едят шаверму, чешут яйца и лижут пальцы.
В воздухе повисло напряженье и густое жужжанье.
Все мы здесь только временные постояльцы.

Каждый поет осанну, стрекочет, пищит, жужжит, говорит
Бабочки, мухи, жуки, таракан, пчела, муравей.
Прошедшее гниет в пакетах с мусором у дверей
Воздух дрожит и плавится и гудит, гудит.

солипсизм

Солипсизм

Эти воображаемые картины были различны, смотря по объявлениям, которые попадались ему, но почему-то в каждой из них непременно был крыжовник.

Чехов


В иллюминаторе - Земля в кровоподтеках.
Ну, вот и мне пора в далекие края.
Откинусь в кресле - вся в слюнях, в слезах, в отеках,
Как заспанная Родина моя.

Подайте мне подушку, дядя Ваня.
Подайте мне обломовский халат.
Я буду спать и видеть сны веками
О том, что делать, и о том, кто виноват.
А мимо, как в бульоне, проплывают
Кирилл в часах и рой других ебал,

Пусть мне лишь снится, как его там убивают,
Как он в тюрьме харкотину хлебал.

Плывут рядами петрашевцы, декабристы,
Народ безмолвствует, все спят, идут года.
И до рассвета продолжаются аресты.
Но здесь не рассветает никогда.

Сопит во сне таинственный виновник.
Все крепко спят и будут спать всегда.
Чиновник рвет по ягодке крыжовник.
Горит звезда, полей моих звезда.

6 июня, самолет Спб-Тель-Авив

Компот

Компот

И вот она опять пришла ко мне:
Берет за голову и голову снимает --
Внутри я вся кроваво-золотая,
Черешневые косточки на дне.

Подводим счеты, что же остается?
А знаете, ведь ни-че-го не остается.
Любой прохожий в мой компот плюется.
Размешиваю поварешкой жижу --
И ни-че-го вобще в себе не вижу:
Ни тела, ни имущества, ни лжи.
Ах, да! Я ведь пишу! Попробуй, напиши
Об облаках, о Выборгском районе,
О звездах, блядь, о нравственном законе,
Когда Магнитский там один лежит
В огромной бесконечной черной яме,
Попробуй, напиши теперь о маме.

Я поварешкой варево мешаю.
И я сама себе сейчас мешаю.
Направо - в ад, налево - остальные.
Я добралась до рокового дня, до дна.
Тогда шершавые, родные, золотые,
Они встают стеной вокруг меня.
Я чувствую дыхание весны
В начале февраля, когда еще метели,
Дыхание моей большой больной страны,
Которую спасти мы не сумели.
Я в будущем живу, и вот пишу письмо
В прошедший век, и за окном темно.

“Стругацкий не предвидел весь прогресс:
Огромная страна под снегопадом
Лежит во сне.
....................... Процессоры гудят,
И сотни гигабайт с айфонов на айпады
Летят по воздуху от Волги до Урала,
И вместо звезд экранчики горят.
Я кое-что у человечества украла,
Взяла без спроса и иду сквозь черный лес.

Мое сокровище, как фантик в кулаке,
Как нитроглицерин на языке,
В глазу, как линза, в правом уголке -
Его дороже что не знаю и не помню.
Оно, как лев и как огромный синий кит,
Стучит в висках, в груди моей стучит.
И нет его сильнее и огромней.

Все продано и предано давно,
Сокуров снял про Фауста кино,
И смерть любимых так же неизбежна.
Пусть человек не властен над судьбой,
Но властен - хоть немного - над собой.
И небо звездное у нас над головой
По-прежнему бездонно и безбрежно”.

Рубцов, Звезда полей

Николай Рубцов

ЗВЕЗДА ПОЛЕЙ

Звезда полей, во мгле заледенелой
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою...

Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром...

Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.

Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей...